ПРЕСВЯТАЯ БОГОРОДИЦА, СПАСИ НАС!

Русская Православная Церковь. Новосибирская епархия
Газета прихода в честь Покрова Пресвятой Богородицы
и епархиального отдела по взаимодействию с Воружёнными Силами

«Покровский благовест», №3

ИСТОРИЯ В ЛИЦАХ 

Архимандрит Серафим (Урбановский)

Автобиография игумена Серафима (Урбановского Николая Александровича)
Я, вышеуказанный гражданин, родился в 1908 году в г. Сычевке Смоленской области.
Мои родители по национальности русские: отец Александр Алексеевич и мать Варвара Николаевна Урбановские, происходили из чиновнической среды. Сначала первых дней Германской войны 1914 года отец в чине офицера ушёл на защиту нашей Родины, где в сражениях и погиб. Мать занималась всегда по хозяйству и умерла в г. Нижнем Тагиле, Свердловской области в дни эвакуации из г. Ленинграда, где она проживала у моей сестры, работавшей на одном из военных заводов инженером и вместе выехавшей из Ленинграда в Свердловскую область с этим заводом.
С 1915 года по 1925 год я учился, получив за это время среднее образование в Смоленской области в городе Сычевке, где после смерти отца проживала наша семья. В этом же городе Сычевке я, по желанию своему и своих религиозных родителей, матери и её сестры, моей тётушки, стал прислуживать с восьмилетнего возраста в алтаре, при местном городском Вознесенском соборе. По благословению местных священников всегда надевал при богослужениях детский стихарь. После окончания школы был в качестве ризничего при этом же соборе.
В 1922 году выехал в г. Москву, где был принят по своему желанию в Никольский, бывший единоверческий, мужской монастырь, а затем вскорости перешёл в Сретенский мужской монастырь. В Никольском монастыре принял чин монашеский от настоятеля монастыря, архимандрита Серафима, с именем тоже Серафима в честь преподобного Саровского чудотворца, а в Сретенском монастыре получил иеродиаконство и служил здесь до призыва в ряды Армии, в тыловое ополчение. Нас, как священнослужителей, в то время брали на три года на военные работы.
Демобилизовавшись в 1933 году, я по благословению Патриаршего местоблюстителя, блаженнейшего митрополита Сергия (впоследствии Патриарха Московского и всея Руси), архиепископом Питиримом, управляющим Московской епархией, был направлен с рекомендацией в город Рязань, где Рязанским архиепископом Иувеналием был принят в клир Рязанской епархии и рукоположен во иеромонаха, с назначением настоятелем сначала к Никольской церкви села Голенищева, Чучковского района, а затем перемещён в пригород Рязани к Спасо–Преображенской церкви села Шумаши.
В дни репрессий Церкви, я также вместе со всеми остальными священнослужителями был выслан и находился в Коми АССР. После девяти лет лагерей работал на разных видах работы: матросом на пароходах и баржах, ночным сторожем при складах, водовозом и швейцаром при местной столовой и ресторане в г. Усть–Усе, впоследствии старшим почтовым агентом при отделении связи станции Кожве.
В 1942 году был призван в ряды действующей Красной Армии. В городе Молотовске Архангельской области прошёл школу младших командиров с присвоением звания старшего сержанта. Окончил медкурсы на санитара.
В декабре 31–го числа того же 1942 года в боях под Ленинградом был тяжело ранен с потерей правого глаза. По освобождении из госпиталя в городе Улан–Удэ, Бурято–Монгольской АССР, был включён в состав батальона из выздоравливающих, последним; мы в эшелонах доставляли из Монголии лошадей в освобождающиеся от оккупантов районы. Прибыли в Донбасс, где и получили расформирование в городе Горловке, Сталинской области. Здесь я снова был принят чрез местный райвоенкомат в церковное ведомство и был назначен настоятелем при городском храме святителя Николая и благочинным по Горловскому благочинническому округу.
В 1945 году был переведён по личному желанию вторым священником при Никольской церкви г. Папасное, Ворошиловской области.
В 1947 году переехал в г. Великие Луки, Псковской области. Служил настоятелем при Казанской кафедральной церкви и секретарём Великолукского епархиального управления при правящем епископе Михаиле (Рубинском). Затем служил в Покровской церкви настоятелем в г. Опочке, Великолукской тогда области.
С 1952 года, согласно предложения управляющего Ростовской епархией митрополита Вениамина (Федченкова), приехав туда, был назначен в г. Таганрог вторым священником ко Всехсвятской кладбищенской церкви, а затем настоятелем к Никольской церкви и снова переведён ко Всехсвятской церкви настоятелем. Служил при храмах настоятелем и благочинным в Орловском, Мечетенском и Донском благочиннических округах.
С 1961 года служил во Владимирской епархии настоятелем при Благовещенском соборе г. Мурома и благочинным по Муромскому и Курловскому благочиннических округам.
С 1966 года служу настоятелем при Успенской церкви с. Стружаны, Клепиковского района, Рязанской епархии...
(Далее выписано из личного дела отца Серафима.)
С 1973 г. — епископом Свердловским и Курганским Климентом назначен настоятелем Вознесенской церкви г. Касли, Челябинской области.
С 1983 г. — благочинный приходов Челябинской епархии.
С 1994 г. — по болезни не служит.
2 июля 1996 г. скончался. Похоронен за алтарём при храме Вознесения Господня в г. Касли.


Характеристика
Архимандрит Серафим (Урбановский Николай Александрович) — клирик храма Вознесения Господня г. Касли. Ревностный в исполнении правил церковной жизни и церковной дисциплины. Хорошо проповедует. С усердием и благоговением относится к богослужению. Нравственной жизни. Пользуется уважением прихожан и до настоящего времени. Прошёл нелёгкий жизненный путь. Был репрессирован в 30–е годы, затем защищал Родину в годы Великой Отечественной войны, имеет фронтовые награды.
Воспитал нескольких человек для священнослужения.

Епископ Челябинский и Златоустовский Георгий (Грязнов).


Из воспоминаний архимандрита Серафима (Урбановского)
1930 год

Я был призван в тыловое ополчение, ранее которое нам заменялось, как лишённым права голоса гражданам, военным налогом. Призыв в тыловое ополчение разлучил меня со своей обителью. Я находился в числе братии Сретенского мужского монастыря, находящегося в городе Москве на Сретенке.
После перемены нескольких пунктов, где находились солдаты тылового ополчения на работах военного ведомства, мне пришлось вместе со своим батальоном попасть на военные работы около города Великие Луки. Расположение наших казарм находилось в трёх километрах от самого города, за железнодорожным вокзалом. Из служителей церковного культа нас было немного; были и донские казаки вместе с нами. В числе их помню диакона Николая Пастухова; были псаломщики, были регенты — все они были с прекрасными голосами донские певцы. Из наших центральных областей тоже были псаломщики, а также протодиакон Серафим из Смоленска. Но прискорбно было то, что все казаки принадлежали к течению обновленческой церкви. В Великих Луках в то время было действующих три храма: наш — Казанский храм, кладбищенский принадлежащий Н–му (?) бывшему женскому первоклассному монастырю, расположенному в центре города Великие Луки; второй храм, так же кладбищенский Лазаревский, в другой стороне города; и третий храм Никольский — в центре города. Два последние храма заняты были обновленцами, во главе с обновленческим архиепископом Михаилом — здоровым мужчиной лет пятидесяти, бритым, постриженным, особо враждебно настроенным, как и все обновленцы, против нашей патриаршей Церкви. В этом храме, как и в кладбищенском, служили священники все похожие на наших Тихоновских священнослужителей.
В Никольской церкви служили два священника — родные отец и сын. Старый батюшка, протоиерей, с длинной бородой и волосами, убелённый сединами. Его сын, видимо тоже протоиерей, интересный молодой священник с вьющимися черными волосами и также небольшой бородой. Они всегда ходили в духовной одежде.
Находясь при Великих Луках каждому из нас, служителей церкви, хотелось посетить Божии храмы, чего желал особо и аз грешный, что, конечно, мы в последствии совершили.
После рабочего времени, в дни выходные, нам не возбраняли давать увольнение до часов отбоя, с правом посещения города.
В тыловом ополчении я познакомился с одним молодым человеком, иподиаконом из города Орла Москвиным Васей, которому приходилось прислуживать при трёх епископах, сменявших друг друга на Орловской кафедре. У Даниила — епископа, родного брата архиепископа Иллариона, бывшего настоятеля нашего Сретенского монастыря в Москве, умершего в Петрогдадской тюрьме от тифа. Владыка Даниил, трагически умер в Орле, случайно отравившись рыбными консервами. У второго, бывшего архиепископа Серафима (Остроумова), он иподиаконствовал вместе со своим братом Александром. А также они вдвоем иподиаконствовали и третьему Орловскому епископу Николаю Х…(?), впоследствии умершему в сане митрополита.
С этим Васей Москвиным я сдружился и считался другом его до гробовой его доски. Он умер в 1951 году в сане иеромонаха (в монашестве он носил имя Владимир).
Его брат Александр умер раньше его; служил под Москвою (Подсолнечное) — умер в сане архимандрита, принадлежал к любимчикам Святейшего Патриарха Алексия.
В те времена мы с Васей бегали вместе в храм Казанской иконы Божией Матери. В храме причет состоял из одного священника, протоиерея Михаила. Всегда, за Божественными службами, в алтаре прислуживали маститые протоиереи: митрофорный протоиерей Александр (из беженцев) — настоятель Кремлёвского собора Великих Лук, который тогда был закрыт; протоиерей Клавдий; протоиерей Димитрий; иерей Николай (из протодиаконов) — все убелённые сединами. Вот всё, что осталось от всего городского духовенства, которое незадолго до нашего появления в Великих Луках было ликвидировано. Конечно, мы, посещая храм Божий, с радостью участвовали в богослужении, что умиляло и самих пастырей и верующих. Поскольку не оставалось ни одного диакона в городе, я, будучи иеродиаконом, свободно, с благословения отца настоятеля протоиерея Михаила, ему сослужил. Храм и кладбище принадлежали монастырю и потому в нём как клиросное послушание, так и все прочие работы совершались бывшими насельницами монастыря — монахинями и инокинями. Бывший монастырь, находящийся на городской площади, был в своё время богатым.
Посещая храм и знакомясь с людьми, находящимися при храме, особенно с монашествующими, я узнал о том, что настоятельница сего монастыря схиигумения матушка Людмила, хотя и происходила из высокопоставленных особ — арестована не была, по причине болезни ног (она самостоятельно не ходила).
Проживала она в Великих Луках на одной из главных улиц, в мезонине большого дома, вместе со своей обслугой — монахинями и инокинями. Всё это мной услышанное побудило у меня желание познакомиться с игуменией, о чём я и известил одну из келейных, испрашивая позволения матушки о посещении её. Матушка дала согласие, что, конечно, меня очень обрадовало. В скором времени я, предвкушая радость от общения с матушкой игуменией, уже поднимался по лестнице большого дома, ведущей в мезонин.
Встреча с болящей старицей действительно дало мне утешение и радость. Она меня так просто и душевно встретила, угощала чаем. Но больше всего мне было радостно услышать от неё много духовно полезного: она была высокообразованная особа, и, своего рода, поэтесса. Много душевных и чудных произведений из своих трудов она мне зачитала. Она также была не чужда сочинений композиции. И мне, тогда ещё совершенно молодому монаху, она пропела из своих произведений некоторые Божественные песнопения под аккомпанемент фисгармонии. Мне запомнилось её большое стихотворение под названием "Колокол", в котором она красиво рассказывает о своём монастырском колоколе с того самого момента, когда только что отлитый новый колокол был привезён в их обитель. Матушка описывала торжественную встречу этого колокола, поднятие его на колокольню и первый удар в этот колокол к праздничному богослужению. Затем, она описывала различные звоны по различным случаям: звон постовой, звон траурный, при встрече умерших, звоны на водоосвящение, звоны к Божественным службам, трезвоны в праздничные дни, трезвоны на крестные ходы — и все эти звоны веселили и радовали сердца как насельниц обители, так и всех верующих. "Но вот все мы услышали особый звон колокола, такого звона мы не слышали никогда. Этот звон не был радостным, этот звон не был живым, это был звон последний, звон умирающего колокола. Его бессердечно сбросили с колокольни". Всё это произведение о колоколе было красиво изложено в стихах.
Много приятного можно было услышать от матушки о прошлых днях монастырской жизни. Она часто любила сидеть в своём плетёном кресле с большими колесами у стеклянной двери, выходившей на маленький балкончик.
С этого момента я стал посещать больную матушку игумению. Она много поведала мне о церковной жизни последних дней.
Однажды, во время моего визита к ней, я сидел на стуле у её излюбленного кресла, а она, взирая на улицу, смотря вниз на дорогу, задумалась. И затем, перекрестившись, сказала: "Спаси и сохрани их Господи!". "О ком это Вы так сказали?"– спросил я у неё. Она ответила: "Сегодня исполнилось как раз три месяца, как мы расстались с нашим дорогим Владыкой и с нашими отцами и матушками. Их всех в ночь арестовали в количестве шестидесяти человек. Я вспомнила, как так же сидела у этого окна и ко мне, не то что вошли, а ворвались несколько человек в кожаных тужурках с револьверами на боках. Они были удивлены, что я, увидев их, не встала. Один из них громко выкрикнул: "А ну, мамашка, встать"! Я не испугалась, а кротко сказала, что вот уже более трёх лет не владею ногами и потому прошу меня извинить, но я встать не в состоянии. Крикнувший понял, что перестарался и сказал: "Ну, сиди". Они предъявили какой–то документ и приступили к обыску. Конечно, после их ухода наша убогая келья не была похожа на жилое помещение: все шпалеры были оторваны, висели клочьями; отобраны были некоторые из ценных вещей. Мне жаль золотых именных карманных часов и двух моих игуменских наперсных крестов. Через несколько минут с криком вбежала одна из наших монахинь: "Матушка, дорогая, всех ведут"! И владыку и всех батюшек, и наших сестёр гонят на станцию. Мне помогли приблизиться к окну, и через некоторое время я увидела, в окно процессию, это гнали из тюрьмы всех наших дорогих отцов. В первом ряду шел архипастырь — владыка архиепископ Тихон (Рождественский). Вокруг них на лошадях и пешие с собаками на цепи двигались охранники. А сзади ехали две телеги, нагруженные пожитками, на них же лежали два больных батюшки, не могущие идти пешком. Со всех сторон люди кричали кто что, наседали на конвой. Это шествие шло на погрузку в ссылку. Проходя мимо, владыка поднял голову и, увидев меня у окна, как–то неуместно улыбнулся и архиерейски благословил наш дом. Потом я слышала, что, когда их погрузили в тюремный вагон, комендант разрешил передачу от наседающей толпы. Тут полетели мешки, валенки, полушубки — так проводили мы своего дорогого архиерея — владыку Тихона. В дальнейшем он мне писал о том, что его оставили в лагерях на станции сибирской железной дороги "Яя", что он работает ночным сторожем на железнодорожных складах". Вот что поведала мне матушка игумения, вынув при этом из красивой шкатулки письмо владыки со станции "Яя" и дав прочитать.
"Видите ли,— сказала матушка,— я знала нашего владыку Тихона ещё в сане архимандрита; он был личным секретарём Новгородского архиепископа Арсения (Стадницкого), впоследствии митрополита Шашкойского, которого я очень хорошо знала и с которым я имею переписку". И она так же из этой шкатулки вынула ещё письма и вручила их мне для знакомства. Владыка Арсений писал ей, что он выслан был в Ташкент, затем описывает закрытие в Ташкенте храмов, пишет о том, что он проживает в семье одного старенького батюшки, у которого очень больная жена. Он сообщает, что оба они, вместе с батюшкой, ухаживают за больной матушкой. Дальше он пишет, что матушку похоронили и остались они с батюшкой вдвоём. Затем владыка сообщает в письме, что батюшка слёг в постель и ему приходится ухаживать за больным: готовить обед и убирать их маленькую квартиру. Затем похоронил владыка и батюшку и остался в их домике один.

(Продолжение следует.)

| к началу статьи | к предыдущей статье | к следующей статье | на главную страницу |